Кстати, слово "хам" Ольга Алексеевна употребляла очень часто и по всякому поводу: "Хамы", грудью выпевала она, лениво и ласково, "Какой хам"... "Это же хам..." Но вот жизнь потемнела; что-то кончилось, уже вставали, чтобы уходить... Как скоро! Отец умер; она переехала на другую улицу; перестала бывать у знакомых; вязала шапочки и давала дешевые уроки французского языка в каком-то дамском клубе; так дотянула до тридцати лет.
Это была теперь все та же красавица с очаровательным разрезом широко расставленных глаз и той редчайшей линией губ, в которой как бы уже заключена вся геометрия улыбки.
Но волосы потеряли лоск, были плохо подстрижены, черному костюму пошел четвертый год, руки с блестящими, но неряшливыми ногтями были в выпуклых жилках и дрожали от нервности, от хулиганского курения,-- и лучше умолчать о состоянии чулок.
Теперь, когда в сумке шелковые внутренности были так изодраны-- (по крайней мере всегда была надежда найти беглый грош): теперь когда такая усталость: теперь, когда, надевая единственные башмаки, она заставляла себя не думать об их подошвах, точно так же как, входя наперекор чести в табачную лавку, запрещала себе думать, сколько уже там задолжала; теперь, когда не было ни малейшей надежды вернуться в Россию,-- а ненависть сделалась столь привычной, что почти перестала быть грехом; теперь, когда солнце зашло за.
трубу,-- Ольга Алексеевна терзалась иногда роскошью каких-то реклам, написанных слюной Тантала, воображая себя богатой, вон в том платье, набросанном при помощи трех-четырех наглых линий, на той палубе, под той пальмой, у балюстрады белой террасы.
Ну и еще кое-чего ей недоставало.
Однажды, едва ее не сбив с ног, з телефонной будки вихрем вымахнула Верочка, подруга прежних лет, как всегда спешащая, с пакетами, с мохноглазым терьером, поводок которого обвился дважды вокруг ее юбки.